Архив сайта
Август 2020 (7)
Июль 2020 (32)
Июнь 2020 (34)
Май 2020 (35)
Апрель 2020 (31)
Март 2020 (33)
Календарь
«    Август 2020    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 
ГОЛОСОВАНИЕ НА САЙТЕ
Какая страна, на Ваш взгляд, примет больше беженцев-черкесов из Сирии?
Российская Федерация
Соединенные Штаты Америки
Ни та, ни другая
СМС-помощь


Аслан Шаззо на сервере Стихи.ру


Аннотация. В статье рассматривается художественная версия истории Русско-Кавказской войны в повести М.Ю. Лохвицкого «Громовый гул». Повесть написана под влиянием общегуманистического характера русской литературы. В частности, она построена в традиционном для русской литературы жанре «записок» русского офицера Якова Кайсарова, современника описываемых событий. Именно его глазами дан М.Ю. Лохвицким национальный мир адыгов.
Основной вывод, вытекающий из анализа повести, заключается в том, что традиции в их историческом, культурологическом, эстетическом аспектах и понимании – основа национального самосознания и человек никогда не может быть свободен от этнической логики миропонимания.
Ключевые слова: история, война, этнос, судьба, геополитическая ситуация, система международных отношений, черкесский вопрос, политика.


Судьба этноса в контексте мирового исторического процесса на материале повести М.Ю. Лохвицкого «Громовый гул»





























Михаил Юрьевич Аджук-Гирей,
Мы любим Вас, и любим ваши книги.
Вам шлют на праздник Ваш, на юбилей
Салам все благодарные адыги!

И. Кашежева


Северо-Западный Кавказ в XIX в. занимал важное место в системе международных отношений. Черкесский вопрос – вопрос о внешнеполитическом статусе Северо-Западного Кавказа и исторических судьбах адыгов – являлся составной частью Восточного вопроса. Адыгские земли являлись ареной острого соперничества Российской и Османской империй. Несколько поколений ученых стремились осмыслить разные ракурсы этого сложнейшего феномена отечественной истории. О Кавказской войне создана большая историческая и художественная литература известными исследователями истории народов Кавказа и художниками слова. Но при всем этом проблема упрямо не сходила с авансцены, и сегодня она остается важной.

В контексте изучения истории черкесского народа особого внимания заслуживает судьба Михаила Юрьевича Лохвицкого, чья будущность была определена событиями Кавказской войны. Михаил Лохвицкий – редактор, журналист, фронтовик, русскоязычный писатель адыгского происхождения (потомок черкесского рода Аджук-Гиреев). Дед Закир Аджук-Гирей в год окончания Кавказской войны (1864) потерял своего отца и мать, когда они отстреливались, защищая аул. Дед Закир (двенадцати лет) был запрятан в кустах вместе со своей 14-летней тетей. Когда аул был взят, собаки учуяли их и облаяли кусты, после чего дети были извлечены оттуда. Деда М.Ю. Лохвицкого взял к себе денщик поручика Пригара Иван, тетю кто-то из офицеров. Пригар решил усыновить мальчишку-горца, деда крестили в церкви в Туапсе, дали ему имя Захарий, а отчество и фамилию крестного отца, штабс-капитана Петра Давыдовича Лохвицкого. Так дед Михаила стал Захарием Петровичем Лохвицким. Он окончил Петербургский институт путей сообщения. Директор вуза М.Н. Гарсеванов отправил З. Лохвицкого после окончания учебы в Грузию – поближе к родине [1: 5]. Судьба деда Михаила Лохвицкого и его потомков свидетельствует о том, что в результате Кавказской войны трагичной оказалась жизнь не только адыгов-махаджиров, по воле судьбы оказавшихся на чужбине, но и адыгов, оставшихся на исторической родине. Фортуна разбросала и их по всей России, в числе которых оказался и дед Михаила Лохвицкого – Закир Аджук-Гирей. Не случайно Михаил Юрьевич эпиграфом к своей повести подобрал слова, выражающие глубокое сожаление автора «И были люди только единым народом, но разошлись…» [2: 14].

М.Ю. Лохвицкий принадлежит к поколению писателей, которые вошли в литературу сразу же после окончания Великой Отечественной войны. В 1956 году он был принят в члены Союза писателей СССР, после чего работал – сначала редактором издательства «Заря Востока», а позже – заведующим отделом прозы и поэзии журнала «Литературная Грузия», активно занимался переводом произведений А. Ломидзе, Г. Чиковани и других грузинских писателей. Первый успех принесли писателю «Кортанетские рассказы» о Грузии.

Наиболее зрелым прозаическим произведением Михаила Юьевича явился повесть «Громовый гул», которую он посвятил памяти своего деда – Закира Аджук-Гирея. Как рассказывает дочь писателя Анна Лохвицкая, его дядя перед смертью просил: «пиши о нашей семье», что означало – пиши о своем дедушке Аджук-Гирее. И с 1970-х годов писатель начал собирать материалы о Кавказской войне, о черкесах, неоднократно ездил на Северный Кавказ. Так через семь лет и вышла историческая повесть «Громовый гул», отправной точкой для написания которой, послужила история его деда.

Следует подчеркнуть, что жанр «Громового гула» определяется позицией автора по отношению к изображаемому миру. М.Ю. Лохвицким национальный мир адыгов дан не «изнутри», а глазами Якова Кайсарова – русского офицера, современника описываемых событий. Он становится не только основным персонажем, но и сюжетно-композиционным центром произведения. В такой постановке структуры произведения критика увидела влияние общегуманистического характера русской литературы на повесть М.Ю. Лохвицкого. В частности, давая сравнительно-сопоставительную оценку романа М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» и повести М.Ю. Лохвицкого «Громовый гул», М.Ю. Тхагазитов пишет: «Используя мотивы адыгских преданий, М. Лохвицкий строит повесть в традиционном для русской литературы жанре «записок» [3: 232]. Правда М. Ю. Тхагазитов считает, что «типология с повестью М.Ю. Лохвицкого возможна лишь отчасти, так как сопоставляются разножанровые произведения» [3: 232]. По мнению ученого, повесть Михаила Юрьевича не превратилась в роман не только потому, что это своеобразный жанр «записок» русского офицера, но и потому, что для создания романной структуры автор должен был изобразить национальный мир «изнутри», во всем его противоречии.

Вместе с тем, несмотря на то, что самые трагические страницы шапсугского народа автор осветил глазами русского офицера, как отметил Исхак Машбаш в беседе с Казбеком Шаззо, «…сказано об этом много справедливого, сказана – правда. Меня интересует другое, то есть два обстоятельства: не одни офицеры царской армии истребляли целые аулы, убивали женщин и детей, но и солдаты – много раз усердно, последовательно, жестоко – люди, которых мы называем народом. Почему это происходило? Что владело умами и душами этих людей? Второе – как бы тяжела ни была участь адыгов, почему случилось так, что они почти все оказались на чужбине? Кто в этом виновен?» [4: 508].

Как бы отвечая на вопросы И.Ш. Машбаша, разжалованный поручик Яков Кайсаров, проведший в ссылке 10 лет за переход на сторону адыгов, пишет: «Наиболее просвещенные деятели высказывали жалость и сострадание к безвинно страдающим черкесским племенам. Что же касается до народа нашего, то прелесть своеволия горцев всегда действовала на него притягательно, и две капли крови: русская и черкесская – давно бы слились, если б не противодействие монархической власти на Руси» [2: 16].

Что же знал Яков Кайсаров о Кавказе? Представление ссыльного поселенца о Кавказе состояло в том, что живут там дикие, непокорные племена, вся жизнь которых проходит в набегах на соседей и пока их не покорят, православные не будут знать спокойствия. Поэтому не было для него, «молодого человека дворянских кровей, службы более почетной, чем война с горцами… Покорив горцев, мы принесем к ним православную веру, нашу просвещенность… и облагодетельствуем их…» [2: 21, 23].

Из этих представлений о кавказцах вытекала в его изложении и причина Кавказской войны: не понравилось царице Екатерине, что запорожские казаки как и черкесы, которые всегда жили вольно, «тоже построили себе вольготную жизнь, взяла она, да и переселила казаков на Кавказ, в надежде, что черкесы и казаки начнут друг дружку трескать по усысям, на помин души и взаимно истребят» [2: 23,24]. Однако, по наблюдениям Якова Кайсарова, этнокультурный компонент в данном случае выступил действенным условием гармонизации межэтнических отношений: «… Казаки возьми, да и стали с черкесами кунаками, и одежду их переняли, и обычаи, одним словом здоровы стали так ужасно, что царица совсем испужалась. Тогда сенат и порешил: с богом, ура, солдатушки, за матушку-царицу! И казаков тож прижимать начали…» [2: 24]. Как видим, в повести глубокое осмысление нашел анализ массовых заимствований различных аспектов культуры горцев: в оружии, одежде, снаряжении и, что особо примечательно, в духовной сфере – обычаи, традиции, нормы морали, модели военной и бытовой жизнедеятельности.

В центре внимания автора оказывается думающий и сомневающийся герой. Нельзя сказать, что в «Громовый гуле» нет историко-событийной линии, которая иллюстрировала бы хронику народной жизни последних дней Кавказской войны. Но сюжетный стержень повести держится на движении взглядов, на эволюции духовного мира, центрального персонажа Якова Кайсарова. Историко-событийная сторона в данном случае не имеет самостоятельного значения, она призвана подтверждать, психологически оправдывать те или иные стороны внутренней жизни персонажа. То есть, Яков Кайсаров подходит к постижению и анализу событий Кавказской войны с психологической точки зрения. В частности, размышляя обо всем, чему он был участник и свидетель, спрашивал себя, не в том ли еще одна причина, по которой империя наша так стремилась покончить с шапсугами, что «вольный образ их жизни, представлявший превеликий соблазн для русского раба-мужика, был, по-видимому, угрозой для монархии» [2: 52]. Так автор сосредотачивает внимание на начавшуюся сложную трансформацию личности Якова Кайсарова под влиянием конфликтов времени.

Позже рассказчик, закончив кадетский корпус, стал более основательно разбираться в правительственной политике: он понял, что причина трагичности судьбы адыгского народа заключалась в том, что из-за важности своего месторасположения она оказалась в поле интересов империалистических держав XIX века. «Мы, молодые офицеры, – пишет он в своей тетради, – могли с уверенностью втолковать какому-нибудь неучу, что Англия издавна стремится овладеть Кавказом, ибо он ключ к Малой Азии, Персии, Афганистану, наконец, Индии… Удивительно, как слеп был я тогда, как мог, справедливо оценивая колониальную политику Англии, не видеть, что Афганистан, Персия, Царьград и Индия издавна манили и нас» [2: 25]. Так автор, с одной стороны, акцентируя внимание на внешнеполитический аспект Кавказской войны, рассматривает значение черкесского вопроса в системе международных отношений. Через показ политики России, Турции и Англии на Северо-Западном Кавказе демонстрирует сложную внешнеполитическую ситуацию, в которой оказалась Черкесия. С другой стороны, демонстрирует революционное перерождение сознания Якова Кайсарова, сочувствующего страданиям черкесов и идущего к «новой правде» трудным путем: это неоднозначный, колеблющийся, долгое время находящийся на распутье и через непростые искания нашедший путь к правде персонаж.

Автор в наибольшей мере сумел отразить уникальные материальные и мировоззренческие особенности военного быта на Кавказе: причины, характер, региональные особенности. Выявлена причина сложного и противоречивого процесса формирования российской политической и военной линии на Кавказе. Показано, что тактика ведения боевых действий адыгов, защищавшихся от царских войск, вытекала из соотношения неравномерных сил. У царской России имелась огромная регулярная армия, которая возглавлялась многочисленным генералитетом и офицерским корпусом, прошедшим подготовку в специальных военных учебных заведениях. А у адыгов было всего-навсего народное ополчение, и они могли противопоставить регулярным вооруженным силам противника только партизанские методы войны. И эта тактика ведения войны была подсказана самой жизнью, навязана правилами игры.

В описании Кавказской войны автора терзала мысль о противоестественности, античеловечности и неоправданности жестокости, проявляемой военными властями к черкесам. С пониманием безмерно глубокой трагедии черкесов во всей его суровой и драматической реальности автор рисует картину кровожадности российских войск. В частности, чтобы лишить адыгов всякой возможности вести внешнюю торговлю, получать соль, железо, мануфактуру и другие товары, в которых они нуждались в условиях непрекращающейся войны, военные суда России блокировали Черноморский берег. «Мы вдоль берега, – вспоминает Яков Кайсаров один случай – … в начале сороковых годов противу турок крепостей, фортов да укреплений понастроили… Хотели мы, ясно дело, и помешать горцам получить из-за границы съестные и военные припасы, не давать торговать и зимой пригонять скот к берегу, на теплые пастбища… Зимой сорокового снега навалило в горах, и разразился у черкесов страшный голод. Они к нам толмачей прислали – требовали провианту, еду для детей и женщин, обещали потом вернуть кожей, медом, скотом. Толмачей, ясно дело, прогнали. Тогда черкесы стали нападать» [2: 57].

Однажды «за день до нападения шапсуги толмача прислали. Так мол, и так, нам провинция нужна, кровь мы проливать не хотим, сдавайтесь лучше, а то завтра на вас пойдем. Лико (начальник гарнизона – С.Д.) крикнул: «Русские не сдаются, убейте его, ребята»». Толмача, ясно дело, пристрелили… Крикнул Лико охотника взорвать пороховой погреб, если горцы на укрепление поднимутся. Вызвался на подвиг рядовой Архип Осипов, сказал: «Хочу сделать полезное России. Кто жив будет, помни мое дело»… Когда на другой день черкесы ворвались в укрепление и стали двери порохового погреба ломать – думали, провиант там, Осипов, ясно дело, и рванул. Бедняга погиб под развалинами форта. С того времени на вечерней поверке в Тенгинском пехотном полку согласно высочайшему повелению, вызывают навечно занесенного в списки рядового Архипа Осипова» [2: 57-58]. Именем любимца русских солдат назван ещё один из поселков побережья. К сожалению, если название поселка одним напоминает личное мужество русского солдата, то у аборигенного населения оно ассоциируется с жестокостью царизма, с агрессивной Кавказской войной русского самодержавия против народов Кавказа. И этот факт многие десятилетия причиняет моральное унижение местному населению, наносит ущерб нормальным человеческим взаимоотношениям народов.

Автор не скрывает и одиозные черты тактики русского командования: сжигание аулов, уничтожение садов, грабеж, угон скота, вытаптывание хлебов с целью искусственного вызова всеобщего голода у адыгов. Военное предводительство считало, что оставить горцев без крова и пищи, особенно в зимнее время, является высшим достижением российского военного искусства. Правда, не все военнослужащие понимали смысл этих действий. Так на недоумевающий вопрос подпоручика «Не понимаю, господа, с какой целью мы уничтожаем сады и пашни? Не полезнее было бы сохранить их и нетронутыми передавать казакам?» [2: 33] – командир ответил: «Ежели мы оставляли бы насаждения и жилища горцев нетронутыми, у них были бы желание и возможность вернуться, теперь же, чтобы не умереть с голоду, им приходится подчиняться нашим требованиям и уходить» [2: 33-34].

Вкусивший вольность, познавший труд и любовь в среде черкесов Яков Кайсаров размышлял: «Все в мире рождается через боль. Но разве для достижения наивысшего блага необходимо приносить в жертву людей и даже народы? Если таков единственный путь к будущему, то прав окажется тот, кто провозгласит ненависть, кто станет проповедовать: приноси только зло, убивай, и этим ты ускоришь приближение конечного блаженства, всеобщей любви» [2: 138]. Но итоговая мысль Кайсарова иная, ибо для него этот путь «путь ужасный, неприемлемый!» [2: 138]. Так вырисовывается фигура Якова Кайсарова, не сразу разобравшегося в сути Кавказской войны и с трудом сделавшего свой исторический выбор.

В рассказе Я. Кайсарова трагедия страдающего, ненавидящего и борющегося адыгского народа воспринимается как трагедия времени и трагедия этноса. Трагический образ народа рассматривается им как сильный и цельный народ, не способный согнуться и отступиться, а потому обреченный на страдания и гибель. Это народ, обладающий мужеством и остающийся верным себе даже перед лицом неминуемого поражения.

Примечательно, несмотря на то, что М. Лохвицкий рос вдали от своего народа, он продемонстрировал в повести хорошее знание культуры, мифологии, обычаев черкесского народа. Рассказ инонационального героя Якова Кайсарова он строит в повести на основе творческого постижения им культуры адыгского народа, национальной специфики его традиций. Наряду с мыслями, вызванными событиями Кавказской войны, ссыльный поручик записывал в тетрадь народные предания, обычаи, большие и малые собрания, свидетелем которых ему доводилось быть. В частности, в своих наблюдениях он подчеркивает: «Горцы никогда не подчеркивают своего превосходства над глупым собеседником» [2: 118]. «Кровная месть у черкесов наблюдалась не столь уж часто, как представляется нам, они понимали, что поощрив оную, означает способствовать истреблению людей, но, невзирая на это…, адат одновременно признавал и возможность личного отмщения… за то, что семья убитого лишилась кормильца. Убийца сразу же уходил из своей сакли…, а в это время родственники и друзья его налаживали примирение. Чаще всего, учитывая вину оскорбителя, договаривались о передаче его семье определенного количества скота, чтобы она не нуждалась, лишившись кормильца» [2: 114]. «Доверчивость к людям, – читаем далее, – отличает горцев, как и всех людей, близких к природе. Возможно, я не прав, но мне представляется, что подозрительность и отчужденность в известной степени плоды цивилизации» [2: 75]. «Они (шапсуги – Д.С.) хоть и употребляют вино или бузу иногда, но пьяных их не увидишь, не бузят» [2: 50].

Уважительное отношение к женщине являлось венцом высоконравственных устоев адыгского общества. «Не только под кровом не могло свершиться убийство, – констатирует Я. Кайсаров, – но и вообще в присутствии женщин. А ежели мужчины где-либо в лесу или в поле вступили бы в схватку, достаточно было завидевшей это женщине приблизиться и бросить меж ними платок, как даже самые заклятые враги тотчас засовывали кинжалы в ножны» [2: 111]. Право выбора оставляли за женщиной и при выборе супруга: «Плеть бросали во двор девушки, которая нравилась. Ежели плеть выбрасывали обратно, надеяться было не на что» [2: 125].

Яков Кайсаров стремясь осмыслить войну через призму этнокультурных особенностей, особое внимание уделял воспитательному процессу адыгов. Детей они учили выдержке и терпению с детства. «Весной он (Закир – Д.С.) уронил на ногу отцовский кинжал, – продолжает свои записи Кайсаров, – острие вонзилось в стопу, и мальчик заревел. Атажук молча уставился на сына, выждал, пока тот не перестал стенать, выдернул кинжал и сказал, будто камнями бросая: «Мужчина плачет только в горе, если он льет слезы от боли, значит, он шакал, а не мужчина» [2: 100]. В данном случае тема мужества осмысливается в традиционно-национальных представлениях понятия героического. «Переносить боль, как шапсуги, я не научился, – поясняет Кайсаров. – Наверно, выдержка и терпение должны прививаться с детства. Когда я заговорил об этом с Атажуком, он сказал, что я ошибаюсь, думая, будто мужчины терпят боль. Терпеть – значить уступать, поддаваться, от этого можно даже умереть. А надо сказать себе: мне не больно, и тогда боль перестанешь ощущать, она сама уступит тебе» [2: 101].

Следует отметить, что в своей повести М.Ю. Лохвицкий не только показал, что какими бы трудными не были последствия Кавказской войны, её сохранение в памяти – важнейшая политическая, нравственная и культурная задача, но и воссоздал народно-эпическое сознание адыгов.

Михаила Лохвицкого особо популярным и любимым на Кавказе сделала постановка и театрализация повести «Громовый гул». В 1989 году «за несколько дней до смерти, – пишет М. Хафицэ, переведший повесть на кабардинский язык, – Михаил Юрьевич гостил в Нальчике вместе с женой Натальей Павловной Андроникашвили и детьми. В театре имени Али Шогенцукова с аншлагом шел спектакль, поставленный по его пьесе «Громовый гул» режиссером Русланом Фировым. Кабардинского зрителя герои пьесы привлекли своей твердостью, незаурядностью, цельностью» [1: 5]. В письме М. Хафицэ Михаил Лохвицкий писал: «Еще раз поздравляю тебя с появлением на свет нашего общего детища! Спектакль получился новаторским стилистически. Мы все под его впечатлением. Даже цветы с премьеры стоят до сих пор в вазе!» [1: 11].

Незадолго до смерти М.Ю. Лохвицкий закончил работу еще над одним произведением – романом «Поиски богов», являющимся продолжением «Громового гула». В очередном письме к М.М. Хафицэ от 7. 08. 1988 года он писал: «Рукопись романа «Поиски богов» сдал в издательство «Мерани» и отправил в Ленинград, в редакцию журнала «Звезда». В «Литературной Грузии», может быть, напечатают сокращенный журнальный вариант или отдельные главы, но мне в урезанном виде печатать роман об адыгах не очень хочется. Те, кто читал рукопись, хвалят, но мне очень важно узнать оценку адыгскую, твою, других друзей. Я убежден в вашей объективности» [1: 11]. В другом письме от 5. 08. 1989 года М.Ю. Лохвицкий писал: «Очень хорошо, что в Нальчик был приглашен для постановки «Собачьего сердца» Касей Хачегогу (адыгейский режиссер – М.Х.). Задача сближения народа (Адыгея, Кабарда, Черкесия), на мой взгляд, одна из важнейших! Это очень сложно все, трудно и болезненно, но необходимо. В романе «Поиски богов» эта тема затронута. К цели этой надо идти медленно, умно, последовательно, целеустремленно и без ослабления. Поспешность – вредна, может привести к Карабаху и Сумгаиту, погубить первые шаги, но я уверен в том, что обстоятельства в будущем сложатся так, что условия станут реальными» [1; 11]. В своем последнем письме-завещании он разработал идею единства адыгских племён как неотъемлемое условие их сохранения и цивилизационного развития. Завещание называется «Адыгэхэр тызылъэпкъ» («Адыги – один народ»), и оно опубликовано в газете «Адыгэ макъ» («Голос адыга») [5].

Незадолго до смерти М.Ю. Лохвицкий получил в подарок от черкесов чёрную бурку, которой накрыли тело писателя, когда его хоронили. Михаил Юрьевич умер в Тбилиси 7 августа 1989 года и похоронен в Сабурталинском Пантеоне.

Уже 30 лет, как нет среди нас Михаила Юрьевича Лохвицкого, но память о великом сыне адыгского народа жива и будет жить, как в нём самом жила память о своем народе. Он своим творчеством и своей жизнью продемонстрировал, что традиции в их историческом, культурологическом, эстетическом аспектах и понимании – основа национального самосознания, и человек никогда не может быть свободен от этнической логики миропонимания.

Литература:

1. Хафицэ Х. Сердце, полное света // Михаил Лохвицкий. Громовый гул. – Нальчик: «Эль-Фа», 1994.
2. Лохвицкий М. Громовый гул. Поиски богов. – Нальчик; «Эль-Фа», 1994.
3. Тхагазитов М.Ю. Эволюция художественного сознания адыгов (опыт теоретической истории: эпос, литература, роман). – Нальчик: «Эльбрус», 1996.
4. Шаззо К. Момент истины; правда – категория художественная. Диалог об Исхаке Машбаше // Шаззо К. Избранные труды в трех томах. – Майкоп, 2014. – Т. 2.
5. Лохвицкий М.Ю. Адыгэхэр тызылъэпкъ // Адыгэ макъ, 2019-рэ илъэс, тыгъэгъазэм и 25.

Д.С. Схаляхо, Вестник науки АРИГИ №22 (46) с. 64-71
 (голосов: 1)
Опубликовал admin, 1-06-2020, 12:49. Просмотров: 219
Другие новости по теме:
В Кабардино-Балкарии готовятся ко Дню памяти и скорби адыгов
В Москве вышла книга из серии «Черкесика», всего задумано 150 томов
Фатимет Хуако: «Вечные» темы и их новаторское воплощение – в «Черной горе» ...
Издатели Мария и Виктор Котляровы выпустили книгу «Трагедия изгнания»
В Майкоп из Санкт-Петербурга прибывает писатель Яков Гордин