Архив сайта
Ноябрь 2021 (30)
Октябрь 2021 (32)
Сентябрь 2021 (32)
Август 2021 (34)
Июль 2021 (34)
Июнь 2021 (34)
Календарь
«    Ноябрь 2021    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 
ГОЛОСОВАНИЕ НА САЙТЕ
Какая страна, на Ваш взгляд, примет больше беженцев-черкесов из Сирии?
Российская Федерация
Соединенные Штаты Америки
Ни та, ни другая
СМС-помощь


Аслан Шаззо на сервере Стихи.ру


Аннотация. В статье рассматриваются особенности зачатия главного героя нартского эпоса адыгов Саусырыкъо / Сосрукъуэ, исследуются социальная среда, в которой подобное оказалось возможным, надморальные, евгенистические мотивы поступка Сэтэнай-Гуащэ, а также критерии, по которым она выбрала пастуха коров в качестве отца будущему своему ребенку. С помощью анализа, предложенного автором, уточняются и конкретизируются некоторые параллели между легендарной Нартией и ее наследницей – исторической Черкесией. При этом данной работой отдельные из сопоставляемых характеристик выявляются впервые.

Ключевые слова: нарты, адыги, черкесы, Плодородный полумесяц, земледелие, животноводство, Сэтэнай-Гуащэ стирает, пастух коров, железный век, трудовой подвиг.

On cultural and other criteria for choosing a man for conception by Setenay-Guasche


Abstract. The article examines the features of the conception of Sausyryk’o / Sosru k’o, the main character of the Nart epic of the Circassians; examines the social environment in which this turned out to be possible, the over-moral, eugenic motives of the act of Setenay-Guasche, as well as the criteria by which she chose a shepherd of cows as a father to her future child. With the help of the analysis proposed by the author, some parallels between the legendary Nartia and its heiress, the historical Circassia, are clarified and concretized. At the same time, this work reveals some of the compared characteristics for the first time.

Keywords: Narts, Adyghs, Circassians, Fertile Crescent, agriculture, animal husbandry, Setenay-Guasche erases, cow shepherd, Iron Age, labor feat.


А. Шаззо: О культурных и иных критериях выбора Сэтэнай-Гуащэ мужчины для зачатия





























Зачатие самого известного героя нартского эпоса адыгов (черкесов) – Саусырыкъо / Сосрукъуэ, то, как осуществила выбор Сэтэнай-Гуащэ партнера – будущего отца своего ребенка, его рождение из камня или плоть от плоти, дальнейшие подвиги, считаются ключевыми для всего повествования о нартах. Поэтому сказания, посвященные данному циклу произведений, являются наиболее привлекательными для исследования и в соответствии с этим наиболее изученными. Вместе с тем и в них остается немало мест, не объясненных достаточно полно или даже сознательно обойденных в рассуждениях в виду того, например, что они касаются интимных отношений между мужчиной и женщиной. И к самым известным из них, пожалуй, следует причислить момент зачатия Сэтэнай-Гуащэ Саусырыкъо / Сосрукъуэ.

Разумеется, данная работа не претендует на освещение всех неясных мест, касающихся избранной темы. Она, во-первых, будет ограничена теми текстами, которые опубликованы в семитомнике «Адыгэ эпос. Нартхэр», систематизированном и опубликованном А.М. Гадагатлем [1: Т. II, 21-36; Т. VII, 202-203]. Отмеченные варианты текстов являются более предпочтительными именно в силу того, что они изданы в 1970 г., а в 2017 г. переизданы, т.е., обретя академический статус, стали доступны широкому кругу исследователей. Более того, данные тексты опубликованы на языке оригинале, точнее, на диалектах сказителей, что повышает их аутентичность, приближает к вариантам, которые заучивались рассказчиками наизусть, чтобы передаваться от поколения к поколению. Исключением здесь являются два убыхских текста переведенных на язык западных адыгов.

И это далеко не все аргументы в пользу нашего выбора.

Во-вторых, указанные тексты должны будут рассмотрены несколько иначе – с точки зрения того, что нарты, в частности, адыгские – первый сельскохозяйственный народ в истории человечества, получивший воплощение в героях эпоса, пусть и художественно переосмысленное. Именно к таким – самым ранним земледельческим народам относит предков абхазов, адыгов и убыхов, например, доктор филологических наук, специалист по древним анатолийским клинописным языкам А.С. Касьян [2: 178-179], считающий некую часть территории Плодородного полумесяца их первой хозяйственной родиной. И если рассматривать зачатие Саусырыкъо / Сосрукъо с подобного ракурса, то результаты исследования будут во многом новыми и необычными.

Итак, как отнестись, например, к 83-му бжедугскому тексту «Саусырыкъо икъэхъукI» – «Рождение Саусырыко» [1: Т. II, 21]? Он, напомним, повествует о внезапном взаимном влечении, возникшем между находящимися на разных берегах Кубани двумя персонажами сказания – Сэтэнай-Гуащэ и пастухом коров. Пастух, сраженный красотой девушки, не сумев более сдерживать «стрелу желания», послал ее на противоположный берег. Она попала в камень, лежащий у ног Сэтэнай-Гуащэ. Та бережно подхватила его, чувствуя, видимо, что это и есть момент зачатия, завернула в теплую ткань, а уже дома положила в печь. Затем через девять месяцев и девять дней Сэтэнай-Гуащэ позвала Тлепша, чтобы тот разбил раздавшийся в объеме камень и извлек из него огненного мальчика.

И именно в силу изящности объяснения случившегося, в силу удачного превращения обычного, пусть, и сокровенного действа в чудесное данная сказительская находка, зародившись в одном месте, нашла параллели в эпосах других народов.

Но нечто подобное, завораживающее сегодня происходит и с исследователями. Они, в ущерб «простым», может быть, заведомо приближенным к летописным текстам рассматривают выдающиеся, талантливые, лишь из них извлекая темы. «Причём эти темы выявляются не на основе анализа сюжета в целом, – отмечает в своем труде доктор исторических наук В.Г. Ардзинба, – а на «извлечении» из сюжета, цикла наиболее ярких мотивов, черт образа того или иного героя и сопоставления их с внешне сходными аналогами из иранской или индоевропейской мифологии» [3: 11]. И именно подобное точное замечание побуждает нас рассмотреть момент зачатия Саусырыкъо / Сосрукъуэ реалистично, сняв с текстов по мере возможности метафоры, поэтические иносказания, образность и т.д. А учет земледельческой деятельности нартов, определившей их быт, нравственность, воинственность, общественные отношения и т.д. обязывает нас взглянуть на ситуацию с социокультурных позиций. И лишь затем мы сможем искать ответы на такие, например, вопросы: в какое время могло произойти рассматриваемое событие, действительно ли эпизод зачатия «огненного мальчика» – проявление черт матриархата в патриархальном обществе, чем обусловлен и как согласуется поступок Сэтэнай-Гуащэ с общепринятой моралью ее времени, почему ее выбор пал именно на пастуха коров и т.д.?

В качестве ремарки к талантливому 83-му бжедугскому тексту о зачатии заметим, что уже в 84-м хакучинском варианте контакт между Сэтэнай-Гуащэ и молодым пастухом коров охарактеризован более откровенным словом: «зэрэшIагъэх» – «познали друг друга» [1: Т. II, 22]. Т.е. в нем уже нет ни «стрелы желания», ни камня, ни стремления создать образ безвинной девушки – Сэтэнай-Гуащэ, хотя ее новорожденный сын и остался огненным мальчиком.

Кажется, что время создания сюжета о зачатии Саусырыкъо / Сосрукъуэ определить не слишком сложно – практически во всех вариантах сказания так или иначе фигурирует нартский кузнец Тлепш. То есть, по логике, речь должна идти о «железном веке», который начался порядка трех тысяч лет назад. Однако тема «рождения из камня» [4: 361-365], которую ярко осветили многие исследователи, уводит нас в эпоху неолита или энеолита, а хорошо изученная тема «уязвимого места на неуязвимом теле» [4: 61-63] возвращает ко времени, когда человек, освоив, например, бронзу, смог впервые облачить воинов в доспехи, изготовленные из металла. Тема же превращения железного младенца в стального, его закалка еще больше приближает сюжет ко дню сегодняшнему, представляя Саусырыкъо / Сосрукъуэ средневековым рыцарем, облаченным в кольчугу или панцирь. Иначе говоря, один даже, казалось бы, самый убедительный признак не может иметь решающего значения для определения времени возникновения сюжета. С другой стороны, данный отрезок рассуждений показал, что речь должна идти не столько о времени возникновения сюжета, сколько о том, какими он был снабжен характерными чертами образа жизни нартов.

Второй момент, который обращает на себя внимание тем, что повторяется во многих вариантах сказания – Сэтэнай-Гуащэ занята у реки Кубани стиркой. Она занимается ею в 15-ти из 28-ми проанализированных нами текстов. В одном из оставшихся она моет посуду, в другом – извлекает волокна из конопли, в нескольких иных – купается или просто сидит на берегу реки. В двух текстах Сэтэнай-Гуащэ представлена сначала невестой, а затем женой Орзэмэджа. Однако, попадание последних в число рассматриваемых здесь вариантов, очевидно, следует считать сказительскими ошибками. Орзэмэдж – герой из другого, более раннего цикла нартского эпоса адыгов: «Сэтэнайрэ Орзэмэджрэ» – «Сэтэнай и Орзэмэдж» [1: Т. I, 95-193]. Он персонаж из иной эпохи, его образ сопоставим с легендарной и одновременно исторической личностью – Уар-Хату, о котором писали неизвестный черкесский автор (1913, Стамбул) со ссылкой на аккадские и древнеегипетские источники [5: 7-9], а вслед за ним Н.Г. Ловпаче, археолог из Адыгеи [6: 14, 20, 21]. Жена Орзэмэджа не та Сэтэнай-Гуащэ, которая родила Саусырыкъо / Сосрукъуэ. Она – мать Шэбатыныкъо / Бадынокъуэ.

Отсутствие в некоторых вариантах сюжета стирки как постоянного занятия героини, видимо, следует отнести к ее социальному статусу. Современными значениями слова «гуащэ» являются «свекровь» и «княгиня», но в древности оно означало также и «хозяйка дома», в том числе и потенциальная. Подтверждением последнему является нередкое у адыгов вхождение части имени «-гуащэ-» в полное имя не только замужней женщины или девушки, но и младенца. То есть слово «гуащэ» приобретало некий оттенок значения, которое закреплено за русским словом «госпожа». Однако сказанное нельзя понимать так, что занятие героини стиркой являлось несовместимым с ее высоким положением в обществе. Она считалась «госпожой» не как представительница привилегированного слоя общества, адыгские нарты были от природы демократами, и девочкам звание «госпожи» давали авансом – как будущим хозяйкам домов. В этом смысле показ праздного пребывания героини на берегу, которое наблюдается в некоторых вариантах анализируемого сюжета, по-видимому, есть влияние на адыгских сказителей, а через них и на слушателей имперской (сначала ордынской, а затем и российской) идеологии. В традиционном нартском обществе любой полезный для окружающих труд не мог считаться зазорным. Вместе с тем в образе Сэтэнай-Гуащэ не следует видеть также и человека второго сорта, принадлежащего к разряду обслуживающего персонала. А, кроме того, стирка одежды уже сама по себе означает наличие в общине, к которой принадлежит героиня, такого показательно-прогрессивного производства как ткачество.

Из рассматриваемых вариантов сказания видно и следующее: Сэтэнай-Гуащэ стирает не только свои личные вещи. Если б это было так, то вряд ли ее занятие вошло в число сюжетов нартского эпоса. Она и, возможно, не одна она обстирывала большой коллектив. Так, например, в 104-м убыхском тексте, переведенном на язык западных адыгов, сказано, что в распоряжении у «Сэтэнэй» находилось три девушки [1: Т. II, 31]. С одной стороны, приведенный пример содержит намек на наемный труд, на классовое расслоение общества нартов, которое, очевидно, для анализируемых текстов не было ярко выраженным, с другой, эпизод со стиркой указывает на Сэтэнай-Гуащэ как на члена общины, а ее узкая специализация – на внутриобщинное разделение труда.

В 108-м тексте, записанном в Сирии [1: Т. II, 34-36], рассказывается о старшей сестре Сэтэнай – Бырамбыф. Она, в отличие от девушки – Сэтэнай-Гуащэ, вышла замуж за нарта Альбеча, представителя другой общины, и родила ему семерых сыновей. И они ему не в тягость, он после рождение шестого сына просит жену родить хотя бы одну девочку. Другими словами, речь идет о материально обеспеченных общинах. Согласно 95-му абадзехскому тексту [1: Т. II, 27-28] Сэтэнай-Гуащэ извлекает из стеблей конопли волокна, из которых, как известно, делалась ткань, веревки, бумага и т.д. [7: 3], а 84-му хакучинскому [1: Т. II, 22] и 91-му бжедугскому [1: Т. II, 25] текстам, она отнесла на реку «стирать и полоскать» то, что долго «кроила-шила». То есть община, к которой принадлежит героиня, более технически оснащена, материально обеспечена, чем, скажем, современные ей кочевнические хозяйства. Она, видимо, успешно возделывала землю, выращивала сады, виноградники, занималась животноводством, в ней имелось развитое ремесленничество и т.д.

В перечне круга обязанностей Сэтэнай-Гуащэ чувствуется также гендерный подход к разделению труда в нартском социуме того времени. Об этом же свидетельствует и профессиональный пастух, олицетворяющий один из видов мужской трудовой деятельности.

Герой: «чэмахъо» / «жэмыхъуэ» – «пастух коров», «Iэхъо кIал» – «молодой пастух», «щахъо» – «табунщик», «нартхэ яIэхъожъы» – «старый / добрый пастух нартов» и т.д. под разными названиями встречается 23 раза в 28-ми рассматриваемых текстах. В двух текстах, повторимся, речь идет о Сэтэнай Гуащэ – жене Орзэмэджа, в одном о нарте, возвращающемся из «зекIо» – странствия, еще в одном – о некоем нарте без имени.

Пастух, в большинстве вариантов безымянный, даже когда снабжается именем, то таким, которое оказывается малоговорящим. Например, в 85-м абадзехском тексте он зовется «ЛIыпIэмыкъо ЗэрэтIыжъ» [1: Т. II, 22], в 86-м шапсугском – «Щорсэмыкъо Плъыжь» [1: Т. II, 23], в 92-м кабардинском – «Сос» [1: Т. II, 25], в 97-м хатукайском тексте – «Саджэмыкъо ЗэртIыжъ» [1: Т. II, 23], в 104-м убыхском, переведенном на язык западных адыгов – «Сауснэ» [1: Т. II, 31], в 107-м шапсугском – «Саусау» [1: Т. II, 34]. О шапсугском имени «Щорсэмкъо Плъыжь» можно сказать, что оно легко переводится на русский язык: «Щорса сын Красный», т.е. его этимология значительно более проста в сравнении с именами «Саусырыкъо» / «Сосрукъуэ». А это должно указывать на то, что появилось оно значительно позже первых. Вторые части антропонимов «ЛIыпIэмыкъо ЗэрэтIыжъ» и «Саджэмыкъо ЗэртIыжъ», как можно видеть, имея между собой сходство, обнаруживают и абхазскую параллель: имя отца Сасрыквы – Зартыжв [8], что тоже может говорить о не очень большой древности антропонима. Убыхское имя «Сауснэ» и шапсугское – «Саусау», можно полагать, возникли позже имени «Саусырыкъо» – в виде его производных, а кабардинское имя «Сос» по той же схеме – позже «Сосрукъуэ». По всем, а особенно по двум последним антропонимам видно, что они созданы сказителями из желания нивелировать ущербность славного героя адыгского эпоса «Саусырыкъо» / «Сосрукъуэ», связанную с неизвестностью, которая окружает образ его отца. Однако это им, на наш взгляд, не удалось.

Подтверждая мысль, высказанную выше, доктор филологических наук, автор многих трудов, посвященных адыгскому нартскому эпосу, А.И. Алиева об отце «Саусырыкъо» / «Сосрукъуэ», в частности, пишет: «В других сказаниях о пастухе больше нигде не говорится…». Однако далее она поясняет: «…о нем вспоминают лишь тогда, когда хотят унизить Сосруко, назвав его сыном старого пастуха нартских коров – «жэмыхъуэжь и къуэ» [9: 26]. И данное замечание побуждает нас более пристально взглянуть на образ пастуха, на его социальный статус как партнера Сэтэнай-Гуащэ, избранного ею для зачатия. Был ли он достоин ее, белотелой красавицы?

Понятно, что если стирка у нартов как постоянное женское занятие не вызывала вопросов, то и пастушество мужчин не могло расцениваться рангом ниже. Тем более, что предки адыгов, а значит, и их легендарные предшественники – нарты, принадлежали к первым людям, одомашнившим животных, для чего им необходимо было применять селекционные знания. А это, согласимся, значительно повышает авторитет пастуха в социуме. Тем более, что в 14-ти текстах из 28-ми герой характеризуется не просто пастухом своей общины или рода, а «нартмэ я чэмахъу» – «нартским пастухом коров» или «нартхэ я Iахъу» – «нартским пастухом». Т.е., как минимум, он был специалистом, стоящим над общинами, а, возможно, над стадом крупного рогатого скота всей Нартии, который если не хранил и совершенствовал подобно Тхагалиджу выведенные им сорта культурных растений, то хотя бы, пася чистопородных нартских животных, одновременно ограждал их от вырождения. Другое дело, что с некоторых пор для нартов стало более престижным защищать свой образ жизни, будучи профессиональными воинами. И, видимо, для времени зарождения цикла «Сэтэнайкъо Саусырыкъу» данное обстоятельство уже было актуально. Правда, при этом среди партнеров Сэтэнай-Гуащэ лишь один человек, и то условно, может быть назван воином – это «Щорсэмкъо Плъыжь», показанный возвращавшимся из «зекIо», т.е. странствия. Но уже ее сына «Саусырыкъо» / «Сосрукъуэ» никак нельзя назвать земледельцем или животноводом: он – воин.

На не случайность выбора Сэтэнай-Гуащэ указывает и тот факт, что героиня часто выглядит девушкой, а герой – человеком в возрасте. Так, в 100-м бесленейском варианте сказания ее партнером становится «Iахъо лIыжъ» – «пастух старик», тогда как она сама, хоть не является девушкой, а «фыз», т.е. женщиной, но молода. Инициатива в рассматриваемой сцене исходит от Сэтэней, она обладает даром предвиденья и уверена в том, что старик вознаградит ее сыном – силачом (пелыуан). Когда он видит ее обнажившейся и севшей на камень, то кричит: «Маржьэ хъун, зызэшIэкъо!» – «Заклинаю тебя, соберись!» Она отвечает: «Хьау, лIыжъ, къэутIыпщ» – «Нет, старик, пусти», – имея в виду «стрелу желания». [1: Т. II, 29]. Слово «пелыуан», как известно, не адыгское, оно – заимствованное (из персидского), а значит, позднее. Раньше вместо него, очевидно, использовалось другое слово, соответствующее статусу ее партнера – славного и великого пастуха. А не девушка Сэтэней в данном случае, видимо, только потому, что сказителям, сохранившим данный вариант текста, хотелось сократить слишком большую возрастную дистанцию между героями. Зато в 104-м убыхском тексте, в котором нартский пастух Сауснэ фигурирует без указания на возраст, Сэтэнэй была девушкой. В нем четко указано: «Сауснэ ащ ипшъэшъагъэ шIуикъутагъ» – «Саусна так (тогда) девичество ее (ей) сломал» [1: Т. II, 31]. Причем сделал он это, согласно смыслу слова «шIуикъутагъ», чуть ли против ее воли.

Иначе говоря, оценочные выражения типа «чэмэхъожъ» / «жэмыхъуэжь» – «старый / добрый пастух коров», во-первых, первоначально не имели за собой неодобрительного оттенка и, наоборот, подчеркивали опыт, значимость и авторитет пастуха как специалиста высокого класса, во-вторых, решительно отстраняли воина как возможного партнера героини для зачатия. А если это так, то становится более понятной одержимость Сэтэнай-Гуащэ в исполнении своего необычного для общественной морали поступка. Она, как пастух, улучшающий стадо, дерзнула поучаствовать в такой сложнейшей науке как евгеника – в создании более совершенного представителя человечества, что явилось бы целенаправленным воздействием на эволюцию. А это, в свою очередь, значит, что осуждение в ее адрес, которое в основном исходит от сказителей, т.е. людей более позднего поколения, для самой Сэтэнай-Гуащэ и ее современников не имело сколько-нибудь ощутимого значения.

Правда, при этом пока остается трудно объяснимым то, почему она сразу же после первой встречи или, удостоверившись в том, что забеременела, или в дальнейшем, когда растила ребенка в одиночку, не искала встречи с его отцом. Возникает и другой вопрос, также не имеющий пока ответа: почему пастух, представитель патриархального общества, не проявил никакого интереса к сыну? Ведь в том типе общества отцовству должно было уделяться колоссальное значение, дети лет с 10-ти становились активными участниками производства, являлись необходимой более подготовленной сменой предыдущего поколения. И это тогда, когда мать страстно хотела, чтобы ее сын был похож на отца и одновременно превосходил его своими лучшими качествами.

Рассматриваемая здесь сцена со стремлением Сэтэнай-Гуащэ зачать не доблестного воина, а великого пастуха, пожалуй, единственная в своем роде для нартского эпоса адыгов. Однако сам евгенистический подход к выбору отца своему будущему сыну для нартских женщин довольно обычен. Например, согласно 28-му более раннему бжедугскому тексту («Как Сэтэнай-провидица спасла Орзэмэджа»), воина Шэбатыныко, прибывшего из Чинтии в Нартию, чтобы оградить от гибели своего отца, приглашает в девичью (унэшко) Акондэ-Дахэ. И принцип ее выбора основан на том, что он выглядит непревзойденным воином. Подтверждает догадку Акондэ-Дахэ о воинских качествах Шэбатыныко то, что воткнутое им по прибытию копье никто из ее воздыхателей, находившихся тут же, выдернуть так и не смог [1: Т. I, 164-168]. Но, как это нами определено в двух предыдущих работах [10: 31-36; 11: 83-91] со ссылкой на ряд источников, например, на упомянутую выше книгу А.С. Касьяна [2: 196], там речь идет о возвращении праадыгов (или северокавказцев) на свою первоначальную родину – на территорию Плодородного полумесяца. То есть это был военизированный поход народа, в котором участвовали земледельцы, животноводы, ремесленники и т.д., а также женщины и дети – каждая семья со своим скарбом. И действительно, символично то, что Шэбатыныко перед тем, как добраться до своей цели – Дома Аледжа, встретил «нартмэ ячэмахъо» – «пастуха коров нартов». Но, пренебрегая его словами, герой обозвал советчика «нартмэ ячэмэхъожъ дел» – «старый пастух коров – глупец», показав ему тем самым свое значительно более высокое социальное положение.

А это, в свою очередь, еще раз указывает на то, что сюжеты о «Сэтэнай и Орзэмэдже» и сюжеты, рассматриваемые в нашем нынешнем исследовании, вероятнее всего, произошли в разное время и в разных местах. Если цикл сказаний «Сэтэнай и Орзэмэдж» мог сложиться порядка 5750 лет назад на территории Плодородного полумесяца, включавшего Древний Египет, где возникло подобие империи, защищаемое войсками, то местом возникновения сюжета о Сэтэнай-Гуащэ и пастухе логичнее было бы избрать Нартию (Натию), остававшуюся на Северо-Западном Кавказе и имевшую иной – демократический строй, в котором соответственно больше ценился не военный, а трудовой подвиг [11: 83-91].

Таким образом, суммируя все сказанное, следует подтвердить вывод предыдущих исследователей о том, что идея непорочного зачатия ребенка девушкой / женщиной возникла в матриархальные времена, когда образ женщины-матери обожествлялся. Этим объясняется, в частности, и то, что мать при неизвестном отце сама растила ребенка. При патриархате предки адыгов уже, возможно, находясь на Северном Кавказе (порядка IV тыс. лет до н.э. [2: 196]), переработали и снабдили данный сюжет некоторыми подробностями быта сельскохозяйственного народа. Идея евгенистического подхода к выбору женщиной партнера для зачатия, вероятно, появилась либо раньше того, либо тогда же. Что же касается мотива «уязвимого места на неуязвимом теле», то он, видимо, возникнув в бронзовом веке, окончательно сформировался в железном веке.

Литература:

1. Нартхэр (Адыгэ эпос). Текст угъоигъэ томибл / Нарты (Адыгский эпос). Собрание сочинений в семи томах. – Мыекъуапэ / Майкоп, 2017.
2. Касьян А.С. Клинописные языки Анатолии (хаттский, хуррито-урартские, анатолийские): проблемы этимологии и грамматики. – М., 2015. – 445 с.
3. Ардзинба В.Г. Собрание трудов в трех томах. Т. III. Кавказские мифы, языки, этносы. – Москва-Сухум, 2015. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://apsnyteka.org/file/ardzinba_v_sobranie_trudov_v_3_tomah_2015_tom_3.pdf , (дата обращения 03. 06. 2021).
4. Куек А.С. Мир нартов. – Майкоп: Адыгейское республиканское книжное издательство, 2018.
5. Тарихъым шъышъ зы напэ. Хьатухэр / Одна из страниц истории. Хатты // Гъэзетэу «Гъуаз» / Газета «Вестник». – Стамбыл / Стамбул, 1913. – №46.
6. Ловпаче Н.Г. Этническая история Западной Черкесии. – Майкоп, 1997.
7. Вся правда о конопле. Лекция для посетителей Аптекарского огорода МГУ 2019. [Электронный ресурс] – Режим доступа: https://domik-schastya.ru/wp-content/uploads/2019/11/lection-hemp.pdf , (дата обращения: 10. 06. 2021). – С. 3.
8. Приключения нарта Сасрыквы и его девяноста девяти братьев. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://apsnyteka.org/100-prikluchenia_narta_sasrykvy.html , (дата обращения 15. 06. 2021).
9. Алиева А.И. Адыгский нартский эпос. – Москва-Нальчик, 1969. – С. 24-35.
10. Шаззо А.М. Сэтэнай-Гуащэ как Жанна д’Арк адыгского нартского эпоса // Вестник АРИГИ им. Т.М. Керашева. – 2020 – №23 (47).
11. Шаззо А.М. К цивилизационным параллелям между легендарной Нартией и Древним Египтом // Вестник АРИГИ им. Т.М. Керашева. – 2020 – №27 (51).

Вестник науки АРИГИ №28 (52) с. 45-51.
 (голосов: 0)
Опубликовал admin, 28-09-2021, 20:21. Просмотров: 248
Другие новости по теме:
К каким далям приводят этимологические вешки легендарного нартского имени « ...
Сэтэнай-Гуащэ как Жанна д’Арк адыгского нартского эпоса, – Аслан Шаззо
К цивилизационным параллелям между легендарной Нартией и Древним Египтом, – ...
О взаимозависимости: нартский Бог, нартский мир и нартский характер, – А. Ш ...
Аслан Шаззо: Этимология нартского имени «Шэбатыныкъо» в свете некоторых аба ...