Архив сайта
Октябрь 2017 (11)
Сентябрь 2017 (26)
Август 2017 (45)
Июль 2017 (42)
Июнь 2017 (68)
Май 2017 (66)
Календарь
«    Ноябрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 
ГОЛОСОВАНИЕ НА САЙТЕ
Какая страна, на Ваш взгляд, примет больше беженцев-черкесов из Сирии?
Российская Федерация
Соединенные Штаты Америки
Ни та, ни другая
СМС-помощь


Аслан Шаззо на сервере Стихи.ру


Встреча с творческим человеком – это всегда подарок судьбы. Таковым стало и мое знакомство с поэтессой, переводчиком Любовью БАЛАГОВОЙ. Она же – соавтор, продюсер художественного фильма «Черкес».

Любе было семь лет, когда ее стихи появились в республиканской газете Кабардино-Балкарии. А первая ее книга – «Одинокая ветвь» – вышла в свет в 1991 году. За ней последовали другие работы. Обретает популярность впервые изданный в Нальчике в 2005 году роман-драма в стихах «Царская любовь». Об этом свидетельствуют рецензии известных критиков, опубликованные в литературных газетах Москвы и других городов России, а также факт номинации романа на правительственную премию. Сложное революционное произведение, оно повествует о доныне неизвестных событиях, ставших частью истории черкесского и русского народов. Образ княжны Гошаней, второй жены Ивана Грозного, больше известной в архивах как царица Мария Темрюковна, представлен читателю в новом, художественном ракурсе. Роман переведен на русский и английский языки, переиздан в России и США, готовится к экранизации. О создании произведения – беседа с автором.

– То, что ваш роман обладает мощным энергетическим зарядом, ощущается с самого начала. Подобное чувствовала, когда читала Данте, Гете. Что это?

– Мне трудно объяснить, что это, но сама идея написать о княжне Гошаней не давала покоя давно. Буквально по крупицам я начала собирать доступный, а порой и недоступный материал. В основном это были библиотеки Европы. Записывала все, что хотя бы отдаленно говорило об образе жизни Гошаней, ее окружении, об особенностях быта и обычаев тех лет. В конце концов почувствовала, что у меня просто опускаются руки – от усталости, от того, что не хватало архивных материалов, а то, что найдено, не клеилось, не соединялось в целое. Так я отказалась от этого начинания и отправила все рукописи в стол. Тогда – назовите это как угодно – мне стал являться образ Гошаней. Не знаю, были ли это сны или видения, но всякий раз она со мной говорила. А когда исчезала, я спешила записать услышанное. И только когда материальным зрением отчетливо увидела, как образ ее закрыл за собой дверь, я поняла, что она сказала все, что хотела. В то же время я почувствовала непреодолимое желание писать снова. Причем понимала, что без этого мое творчество как поэта теряет всякий смысл.

– Что было самым трудным в создании такого серьезного произведения?

– Наверное, перевод. Ведь известно, что язык – это код, и, если им пользоваться неумело, последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Я верю в то, что язык имеет духовное происхождение, что он не исчезает даже после того, как исчезает его носитель. Он остается где-то в эфирных слоях и материализуется, когда востребован.

– Историки выдвигают противоречивые версии относительно образа царицы Марии Темрюковны. Насколько достоверны факты в вашем романе, насколько читатель может им доверять?

– Да, о Марии мало что известно, но известна строгость черкесского воспитания, аристократического в особенности. Сегодня уже не остается сомнений в том, что сам царь страдал душевным расстройством, отсюда его не вполне адекватное поведение. Но жена его была совершенно другого склада. Более того, когда у меня возникло желание написать о Гошаней, я поставила перед собой задачу рассказать о ней не столько как о царской жене – меня это интересовало меньше всего, – сколько как о черкешенке, которой суждено было покинуть родину и принять иную духовную культуру. Эта девочка была настолько чиста и глубока, что заслуживала отдельного повествования, независимо от ее социального ранга.

– На героине, бесспорно, была высокая миссия, но образ ее трагичен. В чем этот трагизм?

– Княжна Гошаней была выдающейся женщиной. Для нашего народа она была знаковой фигурой. Я верю, что она многое сделала бы для Черкесии, не стань она женой Ивана Грозного. Она могла бы создать Черкесское государство, если бы не брак с русским царем, и для этого у нее было все. Но ей выпало особое предназначение – она отдала себя России и в роли царицы сделала все, что делали самые выдающиеся царицы для своих государств не только в русской, но и в мировой истории. Я верю в то, что на каком-то этапе русский народ осознает, что Мария сделала для России не меньше, чем сам Иван Грозный. Трагедия Гошаней была в свободе ее духа – речь не о традиционной интерпретации свободы, а о духовной стойкости. Она была дочерью свободомыслия, она принесла прогресс в общество, создала новый образ русской царицы. После нее Иван Грозный никого не смог уже полюбить. И это исторический факт. Ее нельзя было заменить. Такие, как Мария, рождаются раз в тысячелетие.

Мария – мой идеал черкесской женщины. Я ее знаю, я узнала всю ее историю и горжусь, что написала о ней. Я верю, что ее молитвами и молитвами ее убиенных младенцев держится мир между нашими народами: русскими и черкесами, несмотря на всякого рода политические и религиозные провокации.

– Кстати, вы пишете, что одинаково любите Москву и Кабарду...

– Дело в том, что мы с вами живем на рубеже веков. О себе скажу, что мое личностное формирование пришлось на то время, когда национальный вопрос не стоял ни в Москве, ни на Кавказе. Вот в том времени я осталась душой. Я родилась и выросла в Кабарде, но в Москве получила образование, сделала карьеру – состоялась там как личность. С Москвой у меня связаны самые серьезные чувства. Я считаю себя поэтом прежде всего черкесского народа, но понимаю, что большей части моих работ просто не было бы, не окажись я когда-то в Москве. Я не смогу вычеркнуть из своей жизни эти годы, как не смогла бы вычеркнуть время, прожитое на Ближнем Востоке, в Европе. Все это вместе и создает меня – черкесского поэта. Наверное, Создателю нужно, чтобы я видела нечто большее, чем географию или национальность.

– Должно быть, больно наблюдать межнациональные конфликты, участившиеся в столице...

– Больно. Хочется верить, что среди тех, кто убивает, нет адыгов и нет русских. К фашистам у меня презрение. Ведь это никогда не было частью адыгского кодекса чести. Знаю, что в русской культуре фашизм также неприемлем. Там, где убивают, прикрываясь религией или идеями какого-то национального превосходства, не может быть ни веры, ни чести, ни достоинства.

Мариет ЛАНДЕРО, Сиэтл – Лондон

Газета «Советская Адыгея»
 (голосов: 0)
Опубликовал administrator, 6-07-2011, 20:37. Просмотров: 1448
Другие новости по теме:
«Язык для меня – то самое проявление моего очень сильного адыгского начала»
Директор Адыгейского драмтеатра рассказала о сценических планах на будущее
Горянки Кавказа на русском престоле в XII–ХVI веков
Когда в душе России нет уже, а Черкесии нет еще, – Аида Герг
Черкес выдвинул абхаза на Нобелевскую премию